Комментарии пользователя

Михаил, при переносе да, но когда в редакторе Фонарей - нормальные катрены, а при выходе они превращаются в кашу, что прикажете делать?

Спасибо, Владимир! Неразбериха не по моей вине. Первый вариант был из стихи.ру. Я подумал из-за этого, но поменяв текст на текст из ворда, получил то же самое. Попытался редактировать на фонарях, и тот же эффект. Я не знаю в чем дело.

Простите, Ира, за самоцитату:

Отныне я - невольник беглый твой, 

я - голос твой единственный отныне.

Удивительное эхо - не правда ли?

Точно, Юля, включить автопилот - самое то.)

Никита

флаг Вам в руки!)

Народ безмолствует.

Тамара

очень проникновенное стихотворение, особенно финальная строфа. Пара редакторских, по сути, замечаний: тополь, как разлуки страж, уперся в небо - трудно представимо, как упираются в небо стражи разлуки ( понимаю, откуда возникло, татуаж - важное слово, 21 век, символ изменения, рифма); блудные облака, думаю следует помнить, про корень 'блуд', мы воспринимаем выражение блудный сын, как вернувшийся после странствий, но смысл его другой; верховые ветра - тоже подмена смысла, не высотные ветра, а ветра-всадники. Да, каурый конь появился не случайно, но к ветрам, боюсь, он прямого отношения не имеет.

С уважением

Феликс.

Правда, Никита! Это - единственное, чего я жду, как литератор, не выбросить лампу, не отреставрировав, продать ее, не оставить себе, в наущение потомкам, а задуматься. Наступают годы, когда, чтобы придать хот какой-то смысл ускользающей жизни, надо почаще задумываться.

Спасибо!

Золотые слова, Ольга! В один из первых моих 'наскоков' на Фонарях одна прекрасная дама со мной закусилась за то, что я имел неосторожность соавнить одни факты литературы с фактом ее рассказов о бесподобном, почти святом, да что там, святом, близком человеке. А за кадром было именно то, о чем Вы говорите: святых людей нет. Осталось только принять эту несвятость, не со стыдом, не с гордостью, не с ожесточением, а спокойно, с легкой иронией, как неизбежное, как старение или смерть.

Рад Вам, Василий. Главный сосуд, куда наливаются все горячительные напитки, это душа человека. И что возникает в этой душе во время пития, любовь или ненависть, зависит не от напитка, а от человека. Говорят же, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. В общем, этим мы наливать не будем.)))))))))))))

Спасибо за отзыв.

Спасибо, Михаил! Очень рад, что моя проза так действует, можно даже сказать, счастлив. Я бы назвал еще одну форму энтузиазма: натиск. Это свойство, по-моему присуще приличной литературе. В стихах этого достичь непросто, для этого нужно особая форма таланта, но в прозе это возможно, особенно в миниатюрной прозе. Думаю, и в большой прозе он возможен, в качестве сюжетных интродукций. Условно его можно назвать литературной харизмой, магнетизмом, чьи силовые линии привлекают внимание читателей. Мне крайне удивительно, что способность к натиску возникла у меня после шестидесяти, когда организм человека испытывает ускорение от спуска с горы жизни, когда формальная вершина уже позади. Все это, разумеется, гипотезы, и чтобы выражать этот самый натиск, я не буду наливать энтузиазм в чернильницу.))))

От сочетания слова 'мы' со словом 'цель' у меня топорщится шерсть на хребте.

С уважением

Феликс

Хорошие стихи, точно передан настрой. Старая привычка у меня сличать, совмещать тексты, не с целью поймать кого-то на слове, а лишь для того, чтобы обогатить значение и звучание не канонизированного еще текста. В данном случае, на кончике языка Весна Багрицкого:

...И поезд, крутящийся

В мокрой траве, -

Чудовищный вьюн

С фонарем в голове!..

И поезд от похоти

Воет и злится:

— Хотится! Хотится!

Хотится! Хотится!

Точно, Геннадий. Наше поколение получило свой шанс, а жизнь человека я рассматриваю, как шанс, от людей, уцелевших во время ВОВ. Мой покойный отец после войны, хоть и не вернулся инвалидом, но в полной мере испил из чаши сиротства. Я не очень люблю литературу шестидесятников за ее прекраснодушие. Ранние романы Айтматова, Думбадзе, Аксенова набили мне оскомину. Кушнер не последний в этом ряду, хотя он ему и не принадлежит. Уверен, что когда он писал то стихотворение, у него и в мыслях не было, кто и ради чего двигал фигуры на картах той войны. Очень теплое и при этом очень пронзительное стихотворение, но Кушнер дал нам контекстную парадигму: если за знакомыми его ЛГ стоял бог, то кто стоял за напутствующим войска рабочим? У меня в числе прочих, есть рассказ о поколении наших отцов. Он еще требует небольшой отделки, но название уже готово: Райская жизнь.

Страшная предрешенность судеб, их неизбежность. Как Вы это точно поймали, Михаил. Иногда, чтобы понять подлинный смысл происходящего, нужен разительный контраст. В данном случае мне в голову пришло стихотворение 1962 года, Кушнера:

Когда я очень затоскую, 

Достану книжку записную. 

И вот ни крикнуть, ни вздохнуть, – 

Я позвоню кому–нибудь. 

О голоса моих знакомых! 

Спасибо вам, спасибо вам 

За то, что вы бывали дома 

По непробудным вечерам, 

За то, что в трудном переплёте 

Любви и горя своего 

Вы забывали, как живёте, 

Вы говорили: «Ничего». 

И за обычными словами 

Была такая доброта, 

Как будто бог стоял за вами 

И вам подсказывал тогда. 

Думаю, теперь станет понятнее зловещее значение речи старого рабочего.

Вы все точно говорите, Ольга: предметы обихода, мебель ожидались, приближались, как гости, прибывающие издалека. И пятнышки на ногтях были как бы телеграммами об их прибытии. Я бесконечно благодарен Вам за новую в моем списке тем тему: белые пятнышки. Я показал жене Вашу рецензию, и она очень обрадовалась за меня, что тексты мои воспринимаются, как раскованные беседы по душам, при том, что она знает подноготную, знает, что моменты и детали живых воспоминаний не выливаются на страницу, как развернутое перечисление, а включаются живыми, диалектически развивающимися элементами в строящуюся синхронно композицию.  Когда-то еще в Москве, где я учился, мне попался сборник прозы Сэмюэля Беккета. Там был рассказ, которого увы нет в интернете, Молчание. Начинался он так:

Ты лежишь в темноте, на спине, и к тебе обращается голос. Ты не знаешь, к тебе ли он обращается и рассказывает ли он о тебе. Возможно, он обращается к кому-то другому, кто тоже лежит в темноте, и рассказывает о ком-то другом....

Теперь спрошу у Вас, дорогая Ольга, будет ли то, что голос рассказывает в темноте мемуарами? Я не уверен.

Близкая тема, Эдуард. Касался её,  оттого считаю долгом высказаться. Вернее, на один момент обратить внимание. Полагаю в этом стихотворении это важно. У Вас трехстопный дактиль с женскими рифмами, ритм вальса. Игнорировать этот момент я бы не стал. А у Вас, похоже, ни одного вальса. А судьба женщины просто и ясно ложится на этот ритм. Конечно, в мире существуют женщины - танго, женщины - вальс бостон, женщины- сальса и даже женщины- марши, но скорее всего, это - не Ваш случай.

Чувствую, в полку А.К.Толстова, Беранже и Саши Черного прибыло. Рад, что курилка до сих пор жив. Думаю, Михаил, это надо отметить.

История достойная пера Марка Твена. Напомнили мне, Леонид, не именами героев, у Вас - Мими и Коля, у него - Том и Бекки, но названиями городов: у Вас - Будапешт, у него  - Петербург.)

Спасибо, дорогой Михаил, за столь проницательный отзыв. Вы абсолютно правы насчет мозаики. Когда-то, в период созревания меня, как поэта, в несколько периодов, потому что их было несколько, четко очерченных более или менее продолжительными онемениями, в те времена я полагал, что для написания достойного стихотворения нужно особое стечение обстоятельств и вдохновение. Слава богу, сейчас все по-другому, для написания достойного художественного текста мне нужно только одно: тема. Сейчас в файле, который я назвал Рассказы и другие тексты находится около 500 таких тем. Порядка 40ка уже написаны и более или менее завершены, я говорю об отделке. Тематически и концептуально эти темы, как я их представляю укладываются в пять русел: детство, любовь, семья, упомянутый треугольник и дочь. Выйдет ли пять панорамных книг в результате, я не знаю. Знаю только, что мы с Вами, Михаил, освоили уникальный опыт жизни в двух мирах.  Кто-то испытывает по поводу этого ностальгию, отчужденность, сожаления. В моих книгах все это будет, но на вторых ролях, как фон, главное же, что мне хотелось бы внушить читателем, что мы с ними стали свидетелями, участниками и уцелевшими жертвами  великой драмы, имя которой наша жизнь.